Мой муж – Алеша Баталов
jeronimob
Мой муж – Алеша Баталов Интервью МОСЛЕНТЫ с супругой знаменитого актера

Кастрюля, полная супа
jeronimob


Нужный ли? Да, черт его знает. Но странный точно. Ну, что за праздник-то такой - День защиты ребенка? Помню, когда я был маленьким, меня совсем никто не спасал, а даже наоборот - вот, даже родной брат, было дело, стукнул меня молотком по голове.
Короче, что делать с этим Днем мне было бы совершенно невдомек, когда бы не работа. Она что? Интервью, интервью, интервью… Во я и подумал: а чего бы мне не поговорить с собственным ребенком? Хотя бы одним из них. И включил диктофон.

- Только не нужно про мой любимый фильм спрашивать, это скучно! - сходу обрезала меня Соня. А после уселась поудобнее.
- Ок, про фильму не буду. Расскажи тогда, что в твоей жизни хорошего за год произошло?
- Я научилась плавать! Долго не могла, а тут… А что еще, и не знаю, потому что мне больше всего нравится запоминать то, чему я научилась. И еще, когда что-то вкусное съела. Суп, например, гороховый, который ты приготовил. Или форель в Сухуме.
Read more...Collapse )
О БУДУЩЕМ И БОЛЬШОЙ ПОПЕ
- Что тебе больше всего нравится в жизни делать?
- Так я ж говорю: плавать и есть! И иногда спортом заниматься.
- Хочешь стать штангисткой?
- Нет! У них мускулы огромные. С такими кувыркаться неудобно и спать.
- Согласен. И все же: кем ты стать мечтаешь, когда вырастешь?
- Моделью. Они худые, высокие и зарабатывают много.
- Так и наемные убийцы неплохо!
- Зато их в тюрьму посадить могут, а моделей не сажают!
- Моделей зато сажают на диеты. А ты поесть, говоришь, любишь…
- Это – да, проблема… Придется есть, пока никто не видит. Главное, чтобы попа большая не выросла.
- У тебя ж пятерки сплошные в школе. Может, в ученые пойдешь?
- Ой, ученой я быть совсем не хочу. Ученые седеют быстро, потому что они очень умные и много из-за чего волнуются.
- Кстати, а ты вот волнуешься в основном из-за чего?
- Я перед соревнованиями волнуюсь. Переживаю, что могу что-то там не так сделать. Еще – когда что-то не получается. Ну, и когда есть хочется… Хотя, нет, из-за этого я не волнуюсь, потому что еда все равно рано или поздно находится. Такого случая, чтобы ничего не нашлось, на моей памяти еще не было.

О СЛАВЕ И МИШЕ
- А скажи, Соня, о чем ты мечтаешь? Какая у тебя цель в жизни?
- Я известной быть хочу. Не чтобы меня поклонники на улице узнавали, а чтобы дом построить. Но для этого нужно сначала работу хорошую найти - дом-то должен быть большой, двухэтажный, чтобы в нем много народу поместилось и две собаки – немецкая овчарка (я бы ее Рексом назвала) и пудель.
- Ты бы там со своей семьей жила, небось? Муж, дети…
- Ой, мне про это еще рано думать!
- Ну, а что ты там, в доме этом, делать-то будешь?
- Есть буду! А еще домашней работой всякой заниматься. И по телефону разговаривать с родственниками и знакомыми, потому что мне нравится с людьми разговаривать. Правда, смотря с какими. С ненормальными – типа моего одноклассника Миши, который вечно то орет, то рыдает - я говорить не люблю…
- О чем же ты болтать будешь? Рецептами делиться?
- Поживем – увидим. Но точно не о рецептах. Чего о них болтать? Их есть надо! Но – вот, я вспомнила! – мне нравится говорить с теми, у кого плохое настроение. Успокаивать их. Спрашивать: что случилось? Говорить, что все будет хорошо.

О НОСАХ, ГЛАЗАХ И БАКЛАЖАНАХ
- О себе рассказывать ты любишь?
- Плохое – не очень. Мне, например, несколько раз обманывать приходилось, а это плохо. Хотя, с другой стороны, иногда обманывать можно – чтобы не обидеть другого человека. Вот, например, я увижу мальчика, у которого нос размером с баклажан. А он у меня спрашивает: правда, у меня нос красивый? Тут придется или промолчать, или аккуратно так сказать: «кому что нравится». Хотя мальчику с таким носом не так страшно – девочке внешность куда важнее.
- Тебе самой мальчики какие нравятся, кстати?
- Красивые! Мальчик должен быть не очень высоким и не толстым. И чтобы лицо на попу не было похоже. А блондин или брюнет, мне все равно. По большому счету, мальчики вообще могут быть любыми, а вот девочки - нет.
- Самое красивое в тебе это...
- Глаза!
- Какого они цвета помнишь?
- Серо-голубые? Зелено-коричневые? Ой… я забыла!

О СКАЗКАХ, ХИНКАЛЕ И АССОЦИАЦИЯХ
- Ты веришь в сказки?
- Нет, а особенно не верю в Зубную фею, потому что знаю, что это - мой папа. Или вот Новый год. Вот скажи, почему Дед Мороз всегда подписывает подарки твоим почерком?!
- Ладно-ладно: папа твой - дурак. Прокололся. Но интересно, Соня, что, на твой взгляд, определяет человеческую мудрость?
- Поступки, наверное. Но ты не дурак - ты просто меня очень любишь.
- Точно! Слушай, давай поиграем вот в какую игру: я буду называть тебе людей, а ты немедленно говорить, с чем они у тебя ассоциируются. Ок? Поехали? Бабушка Эся?
- Ворчание и уборка.
- Бабушка Марина?
- Ум и вязание.
- Дедушка Володя?
- Сон, молчание и шутки.
- Дядя Андрюша?
- Пение и замечания.
- Анька?
- Падучесть и доброта.
- Заира?
- Веселье, радость и... хинкал.
- Лейка?
- Она талантливая - рисует, строит. Я ее люблю.

О ВОЛШЕБСТВЕ И СЧАСТЬЕ
- Здорово… Но про себя я спрашивать на всякий случай не буду. Спрошу вот что: представь, что вся наша семья вдруг оказалась на необитаемом острове. Чем бы каждый из нас мог там быть полезен? Подбери всем занятия.
- Ну, с этим просто. Лея и дедушка Володя бы построили нам шалаш. Аня с дядей Андрюшей искали бы продукты. Бабушка Марина разжигала бы костер. Бабушка Эся следила за чистотой. Андрюшка ползал бы по деревьям и доставал кокосы. А ты и Заира бы готовили на всех нас. А еще ты бы всех развлекал - танцевал и пел, а мы бы затыкали уши. А Ахмед… Он бы и на необитаемом острове нашел бы компьютер и играл на нем. Из нас получилось бы отличная команда! Но - мне интереснее представлять не остров, а то, что я вдруг стала волшебницей, которая может дать людям все, что они хотят. Я подарила бы... Прабабушке - молодость. Дяде Андрюше - счастья. Лейке - спокойствие и радость. Андрюшке - хорошее настроения.
- А себе? Что бы ты подарила себе?
- Умение все делать, возможность все знать и - кастрюлю горохового супа.

"Двенадцатая ночь", Владимир Мирзоев, театр "Кураж"
jeronimob
Что на сцене? Да, ничего! Три экзотические морские ракушки по центру, да по три подушки справа и слева от них. А там, уже внутри этой нехитрой декорации, уже стоит Виола, которой еще только предстоит превратиться в Цезарио. Под пение Джо Дассена, пританцовывая так сексуально, как в шекспировские времена и представить не могли, она и решается на авантюру, ставшую основой шекспировской же пьесы: переодевшись в мужскую одежду, появиться при дворе Орсино.
На первый взгляд кажется, что все это - винегрет и капустник в одном флаконе. Вот, к примеру, сэр Эндрю Эгьючик, нахлобучив на голову вязаную шапочку с помпоном, скачет перед зрителями на игрушечной лошадке – той, где башка на палке. Одет во фрак и кедики. Говорит, словно не вполне развитый (смягчаю выражения) ребенок. Подскакивает к Марии, хватает ее за грудь, улыбается, словно полоумный, шлепает по заду, немедленно задавая вопрос:
- Что это?
- Ягодичка!
Клоунада, право слово. Зрители волнуются, видно сразу. Но – недолго, потому что дальше волнение хоть и останется, но совсем по другим поводам. Мирзоев-то, Мирзоев не просто развлекается, ставя одну из самых веселых комедий Шекспира. Он рассказывает историю о силе иллюзий, о игре воображения, о том, что жажда денег, любви, власти и статуса – лишь пыль, разлетающаяся при первом же сквозняке.
Это не первое обращение режиссера к тексту. Лет двадцать назад Владимир Мирзоев ставил уже «Двенадцатую ночь» в Театре имени Станиславского. В этой. Нынешней, однако, все иначе – в первую очередь, за счет камерности, во-вторых, несмотря на все вышесказанное, за счет лаконизма.
В спектакль вставлена песня (за все вокальные номеру тут отвечает Анастасия Черепанова) на стихи Новеллы Матвеевой «Девушка из харчевни». Она – как раз-таки об этом, о прелести минимализма:
Любви моей ты боялся зря.
Не так я страшно люблю.
Мне было довольно видеть тебя,
Встречать улыбку твою.
Впрочем, что там Матвеева. Если прислушаться, услышишь в спектакле совсем разное. «Вы звери, господа!» - произносит Мальволио фразу из фильма «Раба любви». «Эй, моряк, ты слишком долго плавал», - поют герои песенку из «Человека-амфибии». «У нас свободный микрофон», - говорят они при случае. А еще занимаются цигун, вместо портрета передают рентгеновский снимок, поют арию Мистера Икс и курят.
Звучит как бред. Но, меж тем, все удивительным образом складывается в цельную картинку – сбалансированную, нежную, невзирая на гэги, и хорошо сыгранную актерами, «выход» каждого из которых, хоть и напоминает эстрадный номер, но не режет ни глаз, ни ухо, ни сердце. Хотя и выделить, конечно, есть кого – вот хоть худрука театра «Кураж» Михаила Долоко, превращающего своего Мальволио в шута горохового и невероятно трагическую фигуру одновременно, хоть Тимура Бурина в роли сэра Эгьючика, хоть Алису Колганову, которая в роли Виолы/Цезарио тут просто чистый секс – особенно в финале, когда надевает полупрозрачное платье.
Никаких признаков эпохи, никаких исторических костюмов – остается лишь история, да заложенный в ней оптимизм. Наверняка, многие воспримут это, как странную шутку, ну, да Бог с ними. Зануд всегда хватает.

"Салемские ведьмы", Сергей Голомазов, Театр на Малой Бронной
jeronimob

История, почти всем хорошо известная хоть по пьесе Артура Миллера «Суровое испытание», хоть по одноименному фильму Николаса Хинтера: в новоанглийском городе Салем с февраля 1692 по май 1693 года по обвинению в колдовстве 19 человек было повешено, один мужчина был раздавлен камнями и от 175 до 200 человек заключено в тюрьму. Жуть, одним словом. Страшное дело. Настоящий триллер. Сюжет, достойный какого угодно количества экранизаций и постановок.
На этот раз спектакль по роману Миллера случился в Театре на Малой Бронной.
Хочется сразу в лоб: Сергей Голомазов, в прошлом сезоне поставивший удивительную «Кроличью нору», которая лично для меня вообще один из лучших спектаклей минувшего года не только благодаря Юлии Пересильд, но и таланту режиссера, снова уделал многих.
Несмотря на духоту в зале (я, впрочем, так и не понял, это проблемы с кондиционированием или с моим давлением), три с лишним часа проходят тут совершенно незаметно. Оно и не удивительно. Голомазов заставляет играть на сцене все – и актеров, и декорации. И уже вообще чудо, что режиссерской, видимо, волей, Владимир Яглыч, как-то всегда у меня ассоциирующийся с очаровательным дуболомом и завсегдатаем телешоу, предстает на этот раз в роли Джона Проктора – роли куда более сложной и глубокой, чем все, что он сыграл до этого. Причем, справляется Яглыч с ней весьма элегантно, насколько это слово подходит для описания честного фермера, вынужденного постоянно совершать выбор между правдой и ложью, страхом и совестью, жизнью и смертью. Он тут, по сути, вообще одно из главных действующих лиц: главная обвинительница, Абигаль Уильямс, слишком уж активно желает смерти жене Джона Проктора, в которого влюблена. И именно защищая супругу Джону приходится пройти через суд и следствие, чтобы позже быть повешенным.
Настасья Самбурская играет Абигаль совершеннейшим демоном, балансируя на гранях страсти, похоти, детскости и злости. «Сильную женщину» она уже играла в упоминаемой «Кроличьей норе», но здесь ее героиня попросту страшна. По контрасту с ней в постановке сначала блещет здоровым цинизмом, а после жертвенным благородством и едва ли не светится от добродетелей Ребекка Нэрс (Вера Бабичева). Андрей Рогожин играет Его преподобие Самуэла Пэрриса не просто мракобесом, а подлецом и трусом буквально по призванию. Как, собственно, и Дмитрий Гурьянов играет Джона Хэйла, плавно переходя от состояния трусости до иступленного искупления.
Однако же случается совершенно неожиданное: Михаил Горевой, исполняющий, в общем-то, роль второго плана – судью Дэнфорта – во второй части спектакля вдруг оказывается едва ли не главным действующим лицом всей постановки. Его выход – почти бенефис, зрелище завораживающее, едва ли не магическое, дивная иллюстрация превращения обычного вроде бы человека в исчадие ада, способное перемолоть все и всех, даже не подавившись при этом. Это – страшно.
Голомазов, впрочем, предупреждал об этом заранее: мол, его спектакль – совсем не о мистике, а о том, как как «человеческое мракобесие в упряжке с лукавой проповедью разрушают человеческую веру и превращают жизнь в ад», о том, что «все мы ведьмы, за которыми в любой момент может начаться охота. И еще о том, что в этом мире почти нет места тем, кто обладает истинной верой и чувством человеческого достоинства».
«Мы идем без одежд и в нас хлещет холодный ветер Господа Бога», - это оттуда, из «Салемских ведьм», из этой истории практически всеобщего помешательства, истории о том, как любая попытка защититься оказывается вне закона, о том, как массовый страх и невежество порождают то, что впоследствии назовут фашизмом, и о том, как прикрываясь верой в Бога, можно уничтожить любые проявления человечности и морали.
«Думаете, кто-нибудь заплачем по вам?» - вот последние слова спектакля, и они обращены к зрителям.
Ответ понятен, даже если не произнесен вслух.

«Грозагроза», Театр Наций, режиссер Евгений Марчелли
jeronimob
Страшно? Скорее, смешно поначалу – по самому началу, когда спектакль еще не начался, а ты сидишь и думаешь с улыбочкой: ну-ну, мол, читали-читали, знаем-знаем, так что пойдите еще извернитесь так, чтобы заинтересовать.
И тут вдруг вон что. Форма школьная, колготки красные, на балалайке тренькает. Поет:
«Ловил я много разных рыбок, я знаю клёвые места.
Где море девичьих улыбок, поймать чего-то - как с куста».
После приступает к припеву: «Но только ты - рыба моей мечты!»
Хиханьки, вроде? Смех? Группа «Ленинград» рулит? Но – нет. Скорее, песенка, это так - шалость, безделица, потому что, конечно, тут не до смеха совершенно. «Гроза». Островский. Русские просторы, которых на сцене нет. А что есть? Плеск воды и – отраженные в наклонном зеркальном потолке – вроде бы обнаженные тела, без движения в воде лежащие. Эротики, впрочем, тут ни на грош – не о ней речь, а, скорее, вот о чем: о вечности происходящего, об обреченности и предопределенности – вот они, утопленнички-то, на любой вкус, как говорится.
Страшно? Немного. Но – не всем. «Какая красота в природе разлита!» - восклицает Кулагин (Дмитрий Журавлев), как и положено ему по тексту пьесы.
Тут, впрочем, так со всем: лауреат «Золотой маски» Евгений Марчелли сделал спектакль, в котором красивое и страшное переплетается так сильно, что и не отделить одно от другого. Да и различить не всегда получается. Взять диаметрально противоположных персонажей: Тихона, сына Кабанихи и мужа Катерины, и Бориса – Катерининого любовника. И того, и другого в спектакле играет один актер – ученик Льва Додина Павел Чинарев. Как героине выбрать одного из них, чем руководствоваться? Но – выбирает, понятное дело. И, понятно, что не так много выигрывает, потому как что один – пустое место, что, в общем, и другой.
Сам Марчелли утверждает, что его спектакль – о любви, а не о «темном царстве», но кажется, что он ни о том и не о другом, а о болезнях души человеческой. Вот только болезни эти у всех разные и проявляются у каждого в свое время, возникая то тут, то там.
Страшно? Вот тут уже – да.
Борис и Тихон – словно бы раздвоение личности.
Дикой – немотивированная агрессия.
Кабаниха – паранойя.
Катерина… болезненная жертвенность, наверное, истерия, да склонность к суициду, недаром же о том, что скоро, возможно, умрет, она твердит постоянно. А как не умереть, с другой стороны, если кого можно любить – не любится, а кого любится, того любить нельзя, если свекровь то в шепот, то в скороговорку, то в крик.
Катерина и свекровь – безусловно, главные здесь, определяющие, накаляющие обстановку. Юлия Пересильд, играющая первую, совершает на сцене какое-то немыслимое, перевоплощается совершенно, то нервно курит, свернув самокрутку, то дышит страстно, то так дрожит ногой и голову поворачивает, что видно – на пределе.
«Почему люди не летают?» - вот что повторяет она чаще всего. И сама пытается взлететь – бежит, бежит по сцене, скинув черный, почти монашеский, платок с головы, содрав с себя темное пальто, распустив волосы, а, как остановится, так вспоминает, как счастлива была когда-то. Счастье – оно же там, в прошлом. А сейчас лишь слабая надежда на него, да на любовь к другому мужчине.
Грех? Грех! Вот и открываются, не успевает она признаться в греховном, где-то в глубине сцены двери, и бьет оттуда яркий свет, и валит дым, и выходят на сцену демонического вида женщины, да зловещим голосом про ад говорят.
Страшно? Да, без сомнения. Но любовь же все равно не удержать, так что понятно, чем кончится дело. Вот Катерина и прыгает в воду, а, точнее, в омут с головой.
При всей предсказуемости сюжетной канвы, спектакль Марчелли, однако, меньше всего похож на иллюстрацию к школьному сочинению и невероятно эффектен. Вот тот самый отражающийся в зеркалах бассейн, в котором плещется Волга. Вот скат крыши, на который льет дождь, окружая героев постановки стеной воды. Вот опускающиеся мерцающие звезды (сценограф - Игорь Капитанов). Красота!
Но важнее, конечно, актеры. Пересильд не жалко упомянуть и еще раз – ей каким-то непостижимым образом удалось превзойти саму себя из «Кроличьей норы» в Театре на Малой Бронной, что, казалось бы, невозможно. Ее Катерина и нежна, и сексуальна, и ранима, и сильна одновременно. Кабаниха? Вот же! – разрушая сложившийся образ бабы пожилой и страшной, ярославская (Марчелли уже шесть лет руководит Театром им. Волкова в Ярославле) актриса Анастасия Светлова делает ее дамой в самом расцвете сил и с таким накалом эмоций, что хватило бы на десяток баб. Ну, и, конечно, раздваивающийся Павел Чинарев, ставший главной фишкой этой постановки.
Впрочем, нет – фишка тут все же совсем в другом. В отличие от хрестоматийной Катерины, героиня Юлии Пересильд не бросится с обрыва в воду, а все же взлетит. Зачем, почему? Может, конечно, и померев. А, возможно, чтобы добраться, наконец, до своего счастья, да перестать разрываться между чувством и долгом, благопристойностью и страстью, собой и… собой.

«Карамора», МХТ им. Чехова, режиссер Дмитрий Егоров
jeronimob
Назвать эту постановку премьерой было бы не совсем правдой. Ситуация-то вот какая: «Карамора» была показана в марте всего два раза в рамках режиссёрской лаборатории «Горький. Проза», приуроченной к грядущему 150-летию Максима Горького. Однако же хочется верить, что из этого наброска все же вырастет большой спектакль, потому что даже уведенный черновик кажется вполне заслуживающим внимания.
Поводов много. Первый – та самая «Карамора», короткий рассказ Максима Горького, написанный им в начале двадцатых годов – во времена, когда, отправленный заграницу якобы на лечение, Алексей Максимович вдруг оглянулся назад, а, оглянувшись, увидел страшное. При всей своей видимой самостоятельности сюжета, «Карамора», конечно, это, в первую очередь, произведение автобиографическое, четко показывающее, как изменилось сознание Горького. Воспевавший новых людей и новую страну, горячо поддержавший революцию, он вдруг пишет произведение, главной темой которой становится рассуждение о человеческой совести, человеческом предательстве и поиске самого себя, недаром же ее герой – провокатор, оказавшийся в застенках и теперь вспоминающий свой жизненный путь.
Тут, однако, интересно и многое другое. Волею Дмитрия Егорова текст Горького, не измененный, не дополненный, но сокращенный изрядно, вдруг оказывается не исповедью человека, множащего свои сущности в надежде, что хотя бы одна из них сможет существовать в гармонии с миром, а препарированием такого понятия, как «игра». Петр Каразин, главное действующее лицо «Караморы», вроде бы человек серьезный, а вот же, играет постоянно: то в учение, то в революцию, то в любовь, то в работу на охранку. Зачем? Чтобы докопаться до сути, а суть – есть, в его понимании, зло. Множить его, множить, до тех пор, пока человечество не захлебнется в нем, да так, что после никогда к нему не приблизится. Вот смысл большинства его поступков.
Этим он и занимается на крошечной сцене (художник Константин Соловьев), на которой и есть-то лишь стол, несколько табуреток, да стена, на которую на протяжении всего спектакля проецируется нечто супрематическое, складывающееся на глазах у зрителя, поскольку слайды в проектор кладутся один на другой. На красный квадрат – черный крест, следом – треугольники и круги, а поверх всего этого, в самом финале, и вовсе ложится поддон с копошащимися на кроваво-красном фоне червями-мотылем.
Это страшно.
Но еще страшнее, конечно, от того, насколько вживается в роль Караморы актер Игорь Хрипунов, сделавший своего персонажа пугающе реальным. Тут, впрочем, хороши все. Нежнейшая Софья Ардова, играющая единственную женскую роль – вроде бы ничего не решающую, но придающую этому мужскому спектаклю изрядную долю красоты и нежности. Александр Ливанов, играющий следователя Симонова, умело сочетая драматизм с эксцентрикой. Виктор Кулюхин, почти и незаметный – особенно после его бенефиса в «Лехе» Данилы Чащина, но вот, поди ж ты, невероятно характерный, объемный…
К слову, в рамках все той же лаборатории МХТ планирует показать еще два спектакля: «Мальва» уже упомянутого Данилы Чащина и «Исповедь» Алессандра Джунтини.

«Красная шапочка», Театр на Таганке, режиссер Виктория Печерникова
jeronimob
Звучит странно, практически не укладывается в голове: «Красная шапочка» (!) – да в Театре на Таганке. Но это – с одной стороны. С другой – после рок-оперы «Вий» и последовавшим за ней иммерсивным мюзиклом Алексея Франдетти про маньяка-брадобрея Суини Тодда, ожидать от возглавляемого Ириной Апексимовой театра можно все, что угодно, хоть клоунаду по «Крейцеровой сонате», хоть пантомиму по «Колобку». Причем эффект неожиданности в данном случае – это совсем не плохо, а даже наоборот: Таганка уверенно нарабатывает репертуар, становясь чем дальше, тем больше вновь одним из наиболее интересных столичных театров.
Однако же Виктория Печерникова, окончившая в свое время Московский институт открытого образования по специальности «руководитель детского театрального коллектива», человек, за плечами которого есть и школа оперного пения Галины Павловной Вишневской, и ГИТИС (курс Олега Кудряшова), и множество спектаклей, взявшись за «Шапочку», рисковала достаточно сильно. Почему? Аудитория Таганки привыкла все же к постановкам более масштабным и более, что ли, «конкретным», лобовым, ясным по заложенным в них смыслам – будь то «Кориолан», «Эльза» или все тот же «Суини Тодд, маньяк-цирюльник с Флит-стрит». К слову сказать, все эти постановки выросли из лабораторного проекта «Репетиции», когда-то вызывавшего весьма скептическое к себе отношение со стороны многих театралов, ратующих за сохранение невнятного духа позднелюбимовской и постлюбимовской Таганки.
История нынешней «Красная шапочка» весьма страшна. Поставленная по пьесе Жоэля Помра, она – не пересказ известной сказки, а весьма своеобразная трактовка знаменитого сюжета. Что тут? А вот что: черная сцена с одиноко стоящим стулом, да черные стены вокруг. И они – Красная шапочка и ее мама, невероятно похожие друг на друга: в одинаковых обтягивающих черных платьицах, в одинаковых черных париках со стрижкой каре, в одинаковых туфлях на ногах, да, что там, с одинаковыми жестами. Зачем эта похожесть? Ответ на этот вопрос станет очевидным в конце спектакля, а пока, не произнося ни слова мама и дочка – актрисы Анастасия Колпикова и Юлия Стожарова – просто двигаются, просто жестикулируют, просто «играют лицами», пока текст пьесы Помра, произносимый двумя женскими голосами, звучит откуда-то сверху. Голос матери твердит: у меня нет времени играть с тобой. И тогда дочка пытается подарить ей время, которое мама попросту не замечает, а после перестает практически замечать и свою дочь – лишь изредка играет с ней, изображая некое страшное животное. Так они и живут до тех пор, пока отчаявшаяся в своем одиночестве дочка не решает отправиться к бабушке – по тропке, через лес, играя с собственной тенью и встречая самое настоящее зло, но, вот штука, не в виде банального волка, а в виде себя самой, отражающейся в большом зеркале.
Спектакль-танец, спектакль-пантомима, спектакль-хореография неожиданно оборачиваются сказкой, в которой оживают тени, оживают комплексы, оживают страхи. Зачем? Чтобы позволить героям встретиться с ними лицом к лицу.
Это завораживает, хоть выразительных средств тут с гулькин нос. Но дело-то даже не в них, а в игре, в удивлении, скажем, от того, что монументальная в «Кориолане» и давящая в «Эльзе» Анастасия Колпикова вдруг танцует, вдруг становится едва ли не девочкой, да и, в принципе, полностью меняет сложившееся за последние пару лет амплуа. Или от Юлии Стожаровой, для которой эта постановка и вовсе едва ли не бенефис…
Зло тут недаром отражается в зеркале, потому как оно – внутри каждого из нас. Вот он – главный посыл постановки. Встретишься с ним, посмотришь ему в глаза и узнаешь непременно, а потому глупо надеться на хэппи-энд.
Зло сожрет девочку, вот и вся недолга.
Ах, да – о схожести мамы и дочки. Последняя все же сумеет избавиться от всех своих страхов и чувства одиночества. Но именно в этот момент Красная шапочка и превратиться из девочки во взрослую женщину – такую же, как ее мать. Ее она поселит в домике на другой стороне леса. И будет к ней иногда ходить. Но – редко-редко, потому что у нее на это не будет времени. Такая жизнь…

«Дракон», МХТ им. Чехова, режиссер Константин Богомолов
jeronimob
С чего это было сделано – и не важно даже, так что можно сказать, что это просто любопытно: если вдруг я не ослеп, с сайта МХТ, из того раздела, где представлялся «Дракон», внезапно слетел довольно смешной анонс, который стоит привести целиком:
«Спектакль по знаменитой пьесе Шварца «Дракон».
Не о власти. Не о любви. Не о деньгах.
Но о том, что
— розовый цвет страшнее черного,
— а ночь яснее дня;
— что безумие — самый разумный выбор, когда ничего нельзя поделать...
— что одна голова — хорошо, а три — плохо,
— что all u need is love,
— что love is all u need;
— что никто не знает зачем и кому это нужно…
А главное:
лучшее украшение девушек — это скромность и прозрачное платье.
Итого:
лучшие песни
зажигательные танцы
великолепные актеры
невероятная искренность
пугающая откровенность
тончайшая саркастичность
в новом спектакле «ДРАКОН».
Предполагаю, что это было расценено в итоге, как спойлер, потому что иных объяснений пропажи всех вышеприведенных слов у меня нет. Ну, и ладно, хотя и не понятно, что тут спойлерить, потому что одну из самых громких и злых пьес Евгения Шварцы, написанную в 1944 году в Душанбе, куда писатель был эвакуирован вместе с ленинградским Театром Комедии, так или иначе знают все – кто по оригиналу, кто по ленкомовской постановке, кто по фильму Марка Захарова «Убить дракона».
Богомолов не сильно отступает от первоисточника – разве что от души дополняет его, особенно, ближе к финалу, да и то лишь для того, чтобы расставляемые им акценты оказались более заметными.
Время изменено, это да. В гостиной вроде бы как современной малогабаритной квартирки, где дешевый лакированный двустворчатый шкаф, продавленный диван, старый телевизор и прочие потрепанные предметы быта (художник – Лариса Ломакина), Ланселот и заводит свой первый разговор с котом Машенькой, из которого узнает и о городе, в который попал, и о Драконе, и об Эльзе, которой уже завтра к этому самому Дракону отправляться.
Обстановка эта не то, чтобы как-то влияет на сюжет, но сразу же наталкивает на мысль о параллелях, современности и аллюзиях. Другое дело, что обо всем этом несложно догадаться и не глядя на диваны и шкафы.
Реплики? Все сплошь знакомые, так что стоит обращать внимание, скорее, на интонации, с которыми они произносятся. На сдержанно-лаконичного Павла Табакова в роли Генриха. На восхитительно юродствующего Олега Табакова в роли Бургомистра (иной раз казалось, что Олегу Павловичу тут подарили очередной бенефис). На обезображенного бровастой маской мрачного Игоря Верника, перевоплотившегося в Дракона. И, конечно же, на только в прошлом году окончившего Школу-студию МХАТ Кирилла Власова, ставшего тем самым Ланселотом, а, заодно, благодаря этому и очевидным открытием мхатовской сцены.
Это все, впрочем, как бы в порядке вещей – ну, да, талантливы, сукины дети, что ж поделаешь. Но тут вдруг и начинает то, ради чего, собственно, большинство зрителей и идет на Константина Богомолова – ернические шутки, мрачные перевертыши, вроде бы неочевидные параллели и шоу в полный рост.
Ланселот убивает Дракона, и падает – сам раненный – под транслируемые на большой экран позади сцены кадры с умирающим Алексеем Баталовым и крутящимися березами из фильма «Летят журавли». Выдаваемая замуж за Бургомистра Эльза (Надежда Калеганова) вдруг начинает говорить с анекдотическими интонациями гламурной идиотки. А внезапно воскресший Ланселот вдруг предстает в образе уже не героическом, не в шинели, как было раньше, а обтянутым в телесного цвета трико и с блондинисто-длинноволосым париком на голове, изображая типичного участника «Евровидения». Что с такого возьмешь? Ничего, понятно же.
От оптимистичного финала Шварца Богомолов не оставляет и камня на камне, обнажая каждого своего персонажа до тех пор, пока из-под кожи не покажется их настоящее нутро – ничем не лучше драконьего. Зло – суть природа, добро – мимолетно. Недаром же переодевшись в кукольное платьице в стиле 60-х годов, Эльза в дуэте с Драконом исполняет вдруг шлягер недавнего времени – «мы думали, это весна, а это – оттепель».
Оттепель проходит быстро. Все встает на свои места. Жизнь продолжается. Страшно ли это? Страшно другое: богомоловская идея о том, что бояться нужно не предсказуемого Дракона, а вот этих вот героев и идеалистов, за душой у которых лишь мрак и пустота.

«Фро», Центр имени Вс.Мейерхольда, режиссер Михаил Рахлин
jeronimob
Премьера ли это была? Тут стоит разобраться. Спектакль «Фро», если копнуть чуть глубже, появился на свет в 2015 году на сцене Учебного театра Школы-студии МХАТ, так что формально – нет, не премьера, конечно же. Но и она, безусловно, тоже, потому как то, что зритель может теперь увидеть в ЦИМе - спектакль, играющийся и с обновленной сценографией, и в обновленном составе.
Что за состав? Да, все тот же выросший из Мастерской Виктора Рыжакова «Июльансамбль», уже успевший нашуметь постановками «12 подвигов Гагарина», «Современный концерт» и «#ЧеСтихи” – то есть молодые ребята, лишь прошлым летом закончившие Школу-студию.
Что же до сценографии и прочего…
На афише значится: «Фро» сделан по мотивам Платонова. Но вот этого «по мотивам» пугаться не стоит совершенно: режиссер спектакля Михаил Рахлин (уже несколько лет, как актер МХТ, в качестве ассистента режиссера поставивший на его сцене «Мастера и Маргариту» и «Свидетеля обвинения») подошел к тексту Андрея Платонова с большой аккуратностью. Здесь сохранено все до единого слова, и лишь иногда перенесено с одного места на другое в угоду композиции: все же, если в рассказе безусловно ключевым явлением сюжета является героиня, у Рахлина на первое место выходит ранне-советская эпоха со всеми ее атрибутами – бодрыми песнями (благо, что все «рыжаковцы» прекрасно владеют и голосами, и инструментами), громкими лозунгами, черно-белой эстетикой и революционной прямолинейностью.
Спектакль начинается с демонстрации на огромном экране черно-белых кадров из советской киноклассики – бодро шагающая Любовь Орлова распевает свои хиты из картин «Волга-Волга», «Цирк». И лишь спустя несколько минут начинается собственно действие, разворачивающееся сначала на крошечном пространстве сцены, где умещается разве несколько стульев, да огромный красный стол. Но чем дальше, тем больше пространство это углубляется, чтобы превратиться то в паровозное депо, то в клуб, то в вокзал и – затягивает, вовлекает. Часть действия развернется и на том
самом экране: на черно-белых видеовставках разыграются некоторые сцены спектакля, создавая эффект многомерности пространства: вот, вроде, героиня там, в проекции, в стиле кино тех лет манерно заламывающая руки, а вот уже здесь – вполне реальная, трогательная, мечущаяся.
Не зная текста Платонова, можно было бы счесть все это издевкой нынешних молодых над тем временем, но – нет: у Андрея Платоновича, про которого сам Сталин в 1931 году написал «Талантливый писатель, но сволочь», прошедшего путь от ученика церковно-приходской школы до военного корреспондента газеты «Красная Звезда», и своего сарказма хватало с лихвой. Так что зритель – именно что по-платоновски – видит тут коротенький эпизод из жизни молодой Фро, Фроси, Ефросиньи Евстафьевой, проводившей своего мужа Федора, мечтающего с помощью машин преобразовать мир для блага и наслаждения человечества, на Дальний Восток, да немедленно сильно, едва ли не смертельно, затосковавшей по нему.
Фро в исполнении 21-летней Варвары Феофановой получилась нежной, хрупкой даже, что и не удивительно. Так ведь понятнее, что не устоять ей перед эпохой, сломят ее, раздавят и поедут дальше, шиш ей, а не любовь, муж вернется ненадолго и снова сбежит, ибо какие чувства, когда впереди великие свершения. Дура ли? Есть немножко. Мещанка? Мещанка, хоть ее отец утверждает, что все мещане померли уже. Но светлая настолько, что, оставшись в одиночестве, обнимает вдруг соседского мальчика, ведь осталось-то ей что? Лишь верить: мальчишка этот и есть то человечество, которое пытается осчастливить ее муж. И она верит - с полными слез глазами и иногда дрожащим голосом.
Тут, впрочем, одной Феофановой дело не ограничивается. Во «Фро» хороши многие «рыжаковцы»: и играющий мужа Федора Алексей Каманин, и исполняющий роль отца Фро Сергей Шадрин, и Степан Азарян в роли поющего дворника, и Роман Васильев в роли ведущего. Полуторачасовой спектакль разыгрывается ими на одном дыхании, как, собственно, на одном дыхании и жила та платоновская эпоха.

«Кузмин. Форель разбивает лед», "Гоголь-центр", режиссер Владислав Наставшев.
jeronimob
Вообще-то – не до смеха, а, с другой стороны, рассмешили, не успел еще начаться спектакль. Что сделали? Да, всего ничего: рассказали, почему канал «Культура» отказался снимать сюжет про «Форель». Мол, сказали, не та биография у Кузмина, потому что, ну сами понимаете, да и, помимо этого, Кузмин - не Ахматова и не Пастернак, имея, видимо, ввиду, не столь громкое имя Михаила Алексеевича.
Оно, конечно, в некотором смысле так и есть. Свои гомосексуальные наклонности Кузмин никогда не скрывал, никакого народного хита не сочинил, да и вообще в СССР, да и в России почти что не издавался. Но есть же и другие факты: не меньше, чем мужчин, Михаил Алексеевич любил сочинять хорошие стихи, да и в принципе был уникальным продуктом своего времени, в голове у которого сочеталось сегодня совершенно не сочетаемое: русофильство и прозападничество, к примеру, патриотизм и вольнодумство (кто еще в день смерти Ленина мог задумать написать пьесу о Нероне?). Короче, глыба! Но биография, да, подпорчена совершенно очевидно: конфликта с властью не имел, умер своей смертью. Где геройство? Нет его! Где мученичество? Тоже не наблюдается! Как не наблюдается и какой-то системы, четкого вектора. У него же не только форель бьется о лед, но и сам он бьется со всеми своими эмоциями, страстями и неопределенностями.
Лед – это важно. «Форель разбивает лед» — одиннадцатая и последняя книга стихов Михаила Кузмина, издание которой состоялось в 1929 году. Двенадцать главок-ударов, словно бы двенадцать месяцев, один год от начала и до конца, от зимы и до зимы. Два вступления, заключение. А во всем этом – течение непростой жизни.
Лед – сцена «Гоголь-центра» на этой постановке: огромная сильно наклоненная в сторону зрителей звезда, на поверхности которой и разыгрывается спектакль – на поверхности полупрозрачной, словно бы надтреснутой, ледяной, о которую тут бьются практически все.
Зачем звезда, к чему? Пять углов – пять главных действующих лиц: сам Кузмин, представленный тут в трех ипостясях – молодой и нарядный (американо-российский актер Один Байрон), распевающий дивные манерные песни-шансоньетки на стихи Михаила Алексеевича, старый – практически не встающий со стула, нахлобучивший на голову резиновую маску и читающий, собственно, текст «Форели» (Илья Ромашко), а после эту маску снимающий, преображающийся, темный. Еще – писатель Юрий Юркун (Георгий Кудренко) – как теперь принято говорить, партнер Кузмина. Ольга Гильденбрандт-Арбенина (Мария Селезнева) – партнер партнера, жена Юркуна, декламирующая фрагменты из книги своих воспоминаний "Девочка, катящая серсо" и поясняющая кое-что во взаимоотношениях персонажей. Все они любят, все страдают, все норовят скатиться со звезды, а то и спрыгнуть с нее – вот, хоть как это делает обнаженный Кудренко, прикрыв причинное место букетиком голубых то ли гортензий, то ли каких-то других цветов. Ну, и, конечно, нельзя не упомянуть еще о двоих – Памяти-экономке в исполнении Светланы Мамрешевой (в отличие от «Иоланты» все в том же «Гоголь-центре», на этот раз роль у нее без слов) и Воображении-бое (Михаил Тройник) – густо напомаженном и отчаянно играющем мимикой.
Ничего этого (никаких «этих»), конечно, в поэме Кузмина нет. Но спектакль ведь – не пересказ сюжета, да и вообще он – по большому счету, не о Кузмине. Он – продолжение театрального цикла о поэтах прошлого уже века – Пастернака, Ахматовой, Мандельштама. Его четвертая часть. Следом – будет постановка про Маяковского. Так что – снова пять (это я про оправдание звезды).
Так что – получите: любовные многоугольники, трагическую судьбу Юркуна, старость Кузмина, гей-драму (совершенно, впрочем, не пошлую).
Та же звезда, конечно, могла бы стать отсылом и к любимой критиками теме взаимоотношения поэта и власти, но, повторю, тут Кузмин не дал поводов для иллюстрации, потому что держался от власти на почтительном расстоянии, если не считать его юношеский роман с Георгием Чичериным, много лет спустя ставшим первым народным комиссаром иностранных дел СССР.
Желтенького, однако, тут не дождешься – ну, и слава богу.
Владислав Наставшев, уже поставивший в «Гоголь-центре» «Митину любовь», выступив на этот раз и в роли режиссера-постановщика, и автора инсценировки, а так же художника-постановщика, художника по костюмам и даже композитора, прошел по тонкой границе, ни разу не скатившись в пошлость. Как сумели сделать это и актеры – и раздеваясь донага, и обнимаясь страстно, и страдая искренне, и распевая песенки вот хоть бы такие строки из вроде бы как староанглийской баллады:
Цветочком в гробе он лежал,
И убивалась мать,
А голос Аннушке шептал:
"С таким бы вот поспать!"
Не хватает глобальности и внятности высказывания? Есть такое, да. С другой стороны, вон, после фильма Картозия и Желнова ринулись же все скупать книги Саши Соколова. Может, теперь и Кузмина прочтут? Да, и удовольствие от спектакля получат, безусловно, большее, чем от некоторых программ канала «Культура».

?

Log in

No account? Create an account