jeronimob

23
Я работаю здесь уже два месяца.
Сижу за компьютером и выдаю полосы.
Мне говорят, какая звезда на этой неделе совершила самую большую глупость. Иногда я замечаю эти глупости первым. Выпиваю чашку кофе и начинаю писать. Мне бы хотелось, чтобы все знаменитости дрожали от одного упоминания моего имени, но с этим вышла неувязка.
Имя меня заставили поменять.
Мне сказали, что моя фамилия слишком длинная, люди же пролистывают газету на ходу и могут не успеть при коротких перебежках прочитать, как меня зовут. А это очень важно. Это – эффект узнавания и ощущение родства. Для всех я должен быть как брат, хотя мне хватает и одного брата. Иванов – вот хорошая фамилия. Короткая и ясная. Одна беда – она ничего не говорит, а фамилия должна говорить. Как у революционеров. Сталин. Значит, твердый, как сталь. Вот и мне надо так.
Меня попросили составить список моих возможных фамилий. Важно, чтобы она была русской. Это читателям нравится особо, от этого я им буду казаться еще роднее. У нас тут есть Базиев, сказали мне. Он про собак пишет. Вот и стал Борзовым. А про экономику пишет Кошельков. Думай теперь, кто может писать про звезд.
( 24 )

17
В итоге я написал совсем про другое. Тут как раз подвернулся один конкурс. На него от России выдвинули девицу, у которой если и было, что хорошего, так только тонкие щиколотки, красивые такие, прямо как мне нравятся, но во всем остальном просто не рыба, не мясо, таких полно, да и с тонкими щиколотками полно, но это же не значит, что нужно представлять страну перед всем миром, это же безобразие, если выбирают за щиколотки, я так и написал, и добавил еще про национальную гордость, потому что нам есть, чем гордиться, у нас и Гагарин был, и композитор Свиридов, от которого у меня мурашки по коже, особенно в том месте, где скрипки выводят «па-па-пара-папара-па-пам-пам-пам», и тот самый исполнитель, который раньше пел в диспансере у бабушки, и это все звезды, а тут нам подсунули неизвестно кого, как будто нет вокруг нормальных артистов.
Я, когда пишу про то, что волнует, иду интеллигентно, без всяких фразочек и лизоблюдства, но напролом, а тут меня действительно тема взволновала, да еще и первая полоса на новой работе, так что я дал жару на несколько тысяч знаков. Это был отличный текст, и начальник сразу пришел в восторг, в которой просто не мог не прийти, потому что людей с плохим вкусом начальниками не делают.

18
На следующий день у меня вышла первая полоса, что, конечно же, я отметил, как положено, позвонил бывшим коллегам, родителям, брату и бабушке, было ведь чем похвастаться, разве нет, это же не гвозди на даче вбивать, а совсем другое. Меня, может, все страна прочитала и теперь гордится, что нашелся один из всех, кто может сказать правду о звездах, невзирая на их щиколотки, и теперь уже им придется держать себя в руках и думать, прежде чем что-то делать, потому что я за ними пристально слежу.
( 19 )

10
Кажется, мне повезло. Жалко только, что теперь приходится сидеть с открытыми глазами, хотя тут еще несколько человек желают рассказать свои сюжеты. Они, сразу видно, молодцы. Настоящие акулы пера. Меня-то сюда позвали писать колонки, рассуждать о поведении знаменитостей, ругать дрянные фильмы и описывать телевизионную белиберду. Это, между нами, не так-то уж и сложно, особенно после прочтения нескольких томов Чехова, или Антона, как называю я его для себя, хотя и никак не решусь перейти с писателем на «ты». Садись и пиши, две полосы в неделю, вот и все дела, ни забот, ни хлопот, а им каждый день сенсации подавай, да еще с самого утра в кабинете начальника, которого даже нельзя спокойно нарисовать. А это дело не из простых, потому что сенсации на дороге не валяются, за ними охотится еще штук десять редакций, и все хотят успеть первыми, и еще придумать, как эту сенсацию подать, чтоб у всех волосы дыбом от восторга встали, и побольше подробностей вызнать, а ведь кругом норовят обмануть, потому что журналистов никто не любит, я это даже сам себе говорю, когда плохое настроение и девушки в ответ не улыбаются.
Но тут ребятам подфартило. Накануне напроисходило много чего. Собака откусила хозяину член, ясновидящая предсказала новую войну, девочка научилась рисовать ногой, какой-то певец подал на развод, что вполне устроило главреда, который, сказав что-то о дедлайне и ошибочном мнении, что тут не редакция, а санаторий его имени, отправил всех восвояси, на счастье забыв про мой рисунок, что меня вполне устроило, потому что хотелось кофе, да и не было охоты болтать. Болтают пусть в санаториях, а тут другое, тут все серьезно, хоть у некоторых и возникают сомнения, и я пришел не расслабляться, а серьезно вкалывать, потому что у меня обязательства, а еще пообещали хорошие деньги за две полосы, а полосы я писать люблю, они у меня выходят, если без ложной скромности, замечательные. Я большой специалист по полосам. Могу сочинить их про мужскую дружбу, разбитые мечты, женскую неверность, ненужность костюмов, вредность галстуков или чей-нибудь развод. За это мне и платят, потому что каждый зарабатывает, чем умеет.
( 11 )

6
Я же говорю, резкие перемены не приводят ни к чему хорошему. Портрет пропал, а что взамен? Пришлось сидеть и слушать, о чем болтают редакторы. Но тут уж, признаться по правде, я совершенно не пожалел, потому что их разговор неожиданно оказался чрезвычайно интересным и полезным, ведь я тут первый день, и мне еще учиться и учиться, и любой опыт бесценен, только впитывай, особенно когда ничего подобного ранее не слышал, а подобного я не слышал точно и даже не читал, потому что читать любил Чехова, особенно про «Монтигомо ястребиный коготь», а тут оказался настоящий Капоте со всеми хладнокровными убийствами мира, от которых, впрочем, даже старина Трумэн сошел бы с ума.

7
Это была чрезвычайно душераздирающая история из тех, которые хорошо слушать с закрытыми глазами, потому что так лучше работает воображение, рисуя картинки, покруче моих, а мой лист с портретом уже похож на мячик для пинг-понга и лежит в кармане, что не очень-то удобно, потому что джинсы у меня крайне узкие, а карманы такие, что, положи в них монетку, и та будет давить, что уж говорить про скомканную бумагу, но сейчас меня это не очень тревожит, ибо я - само внимание.
Я закрываю глаза и сразу начинаю представлять всех героев драматического сюжета, о котором рассказывает какой-то невысокий мужик в потянутом свитерке, с длинными волосами, окладистой бородой, несколькими любовницами, которых он угощает пивом и шоколадками по воскресеньям, отправив жену на экскурсию в далекий старинный монастырь, хотя и не могу утверждать, потому что вижу этого человека в первый раз. Меня, впрочем, не проведешь. Я людей вижу насквозь. У него наверняка есть любовница. А, может, и несколько штук. Уж больно он дерганный: не успел начать говорить, как тут же заволновался, стал заикаться и смотреть в пол, точь-в-точь как человек, которому есть, что скрывать. Мне вот скрывать совершенно нечего. И смотреть на этого типа не очень приятно. Не люблю тех, у кого полно тайн, а в этой маленькой комнатке навалом таких. Уселись вокруг стола, во главе которого оказался так и не нарисованный начальник, а эти по бокам. Глаза б на них не глядели.
( 8 )

1
Вчера я снова поменял работу, хотя кто бы знал, как я это ненавижу. Скакать с места на место – последнее дело, я в этом убежден. Не люблю перемены. Мне даже сны снятся одни и те же. В них обязательно присутствует море, ярко-голубое небо, какая-то лестница, ведущая к воде, я спускаюсь по ней, но до моря так и не дохожу, потому что встречаю девушку, и она улыбается, и поправляет волосы, и смотрит на меня, и даже что-то говорит, но что - я не могу понять уже несколько лет, потому что, едва она раскрывает рот, просыпаюсь. В этом тоже, к слову, прослеживается постоянство. А в смене работы его нет, что меня нервирует и портит аппетит. Хотя, конечно, мне повезло. Что бы там не говорили, а я устроился в самую известную газету. Стал членом новой большой семьи. Важным винтиком в механизме. Такое выпадает не каждому, а мне выпало, за что надо поблагодарить, словно звезда на вручении «Оскара», много кого - господа бога, в которого я пока не поверил, Марию Гваделупскую, потому что мне нравится ее имя, ну и, конечно, брата.

2
У меня неплохой брат, хотя, конечно и с закидонами. Убить человека для него – раз плюнуть. Помню, когда ему было около четырех, он двинул меня по голове камнем. Здоровенным таким булыжником. Подкрался сзади, и как долбанет. Аж искры из глаз. Мне кажется, чтобы сделать такое, нужно иметь некоторые задатки, и они, без сомнения, у него есть. Думаю, они наверняка проявятся еще раз. Может даже когда-нибудь он станет известен, как Ли Харви Освальд или кто-нибудь из «Черных пантер», и я буду и втайне гордиться, и, чем черт не шутит, открою его музей, где буду читать лекции и рассказывать, каким он парнем был. Я обязательно скажу и про то, что у него, о чем не спросишь, обязательно получишь совет. Может, слушать его будет совершенно неприятно, потому что он без этих сантиментов и телячьих нежностей, но совет будет в точку. Скажет, как пригвоздит, потому что правда имеет свойство хоть и действовать на нервы, но вправлять мозги, а мне их, между нами, раньше стоило вправлять, о чем я частенько говорю своим родителям, отчего-то благословившим меня на первую женитьбу, хотя чего там благословлять было, лучше бы сказали пару ласковых про то, что в восемнадцать не о свадьбах думать надо, а о светлом будущем, и не давали бы денег на билеты в кино, потому что своих-то у меня было курам на смех, а без кино какие отношения. Брат бы мне точно не дал, но беда в том, что в то время деньги у него самого не водились. Он тогда, хоть и почем зря камнями по голове лупил, еще не работал. Он ведь младший. Сидел, смотрел чушь по телевизору и иногда изрекал что-нибудь полезное и нужное.
( 3 )

Что стало бы с бабушкой, будь у нее яйца, известно давно.
Попытки изменить данность, а уж тем более попытки представить, что стало бы сейчас, если бы в прошлом хоть что-то пошло не так, как пошло, приводят к предсказуемым, но все равно удивительным результатам.

Много лет назад мне предлагали уехать из Москвы, чтобы поступить в Тбилисскую академию художеств. А если бы?
Много лет назад врачи не знали, буду ли я ходить. А если бы так?
Относительно недавно мне предложили попробовать хоть что-то написать. А если бы нет?
Впрочем, все это не отменяло бы факта моего существования. Я был, я есть, я буду хоть в Тбилиси, хоть в положении лежа, хоть не придумав ни одной строки.

Куда интереснее прошлое, то, что произошло до моего рождения, но без чего мое появление на свет было бы нереально.
Вот если бы...


Посмотреть на Яндекс.Фотках

( читать и смотреть )

Уверяют, что глаза не врут. Доктор Лайтман твердит про это довольно часто. Глаза не врут. Что же они делают? Говорят? А можно ли говорить только правду?
Я смотрел в глаза, стараясь найти ответы. В свои глаза в зеркале. В другие глаза.
Я что-то понял. А после понял, что не понял ничего.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

Понять правду невозможно. Понять вранье невозможно тем более.
Что остается? Смотреть, наблюдать, делать выводы, любоваться, любить, ну и, конечно, надеяться на понимание. Надо же оставить ему хоть какой-нибудь шанс.

...а чтобы еще раз в тему, на ночь и Хавьер, и скафандр вместе взятые. "Море внутри". Словно снова ныряешь с открытыми глазами.
Оказывается, бабочки летают и под водой. Задерживать дыхание, чтобы их увидеть, не мешает даже не знаю какая по счету за вечер сигарета.
Поехали! Это я уже своей чешуекрылой. Сначала она словно вытекает из глаз, а после расправляет крылья.
А Бардем, конечно, великолепен.

"Точно так же, как дышать, мне необходимо испытывать волнение, любить и восхищаться. Письмо друга, картина Бальтюса на открытке, страница Сен-Симона придают смысл бегущему времени. Но дабы оставаться настороже и не погрязнуть в вялом безразличии и смирении, я сохраняю определенную меру ярости и ненависти: не слишком много и не слишком мало - как скороварка, имеющая предохранительный клапан, чтобы выпускать пар и не взрываться".
Это - Жан-Доминик Боби и его "Скафандр и бабочка". Не так много страниц, записаных со слов бывшего главреда одного из известнейших глянцевых журналов. Хотя, не записаных, нет. История куда более удивительна, особенно для тех, кто не читал книгу или не смотрел фильм Джулиана Шнабеля про человека, благодаря (если это слово можно употребить в данном контексте) диагнозу "бодрствующая кома" закованному в скафандр собственного тела. Все, что работало - один глаз. И Боби моргал на нужной букве алфавита, чтобы тот, кто более жив, мог записать его мысли и чувства.
Сегодня я проснулся от ощущения, что многое из того, что сделано за последние несколько месяцев или то, что только планируется сделать - не более, чем барахтанье в собственном скафандре. Глотая горячий кофе на балконе, слегка дрожа от холода, я смотрел на идущих внизу людей и понимал, что и их шаги, и их планы, и устремления есть алгоритм действия лишь в определенной системе координат - внешних и внутренних.
Скафандр у каждого. Различаются лишь названия: тело, желания, обстоятельства, судьба, карма. Выпускать пар - одно из немногих доступных удовольствий.
Другое, куда более сложное, это работа воображения. Но сложности здесь не должны пугать.
"Скафандр становится менее гнетущим, и разум теперь может порхать, как бабочка. Столько всего предстоит сделать. Можно воспарить в пространстве и во времени, отправиться на Огненную Землю или ко двору царя Мидаса. Можно нанести визит любимой женщине, проскользнуть к ней и погладить ее еще сонное лицо. Можно строить воздушные замки, добывать Золотое руно, открывать Атлантиду, воплощать свои детские мечты и взрослые сны. Словом, отвлекаться, чтобы делать передышки".
Передышки необходимы. Ярости и ненависти надолго не хватит. Любую скороварку рано или поздно разнесет к чертовой матери, если не снять ее с огня, тогда как смотреть на бабочку можно бесконечно.
Интересно, куда она полетит?

Банально, но – страшно хочется: с самого утра несколько глотков хорошего коньяка, чтобы обожгло все внутри, прошло по пищеводу, позволило почувствовать самого себя, согрело, как семь лет назад, когда была желтая кухня, полумрак, танец с саблями, густое от горящего в Подмосковье торфа лето и абсент, распиваемый просто так, не разбавляя, и напоминавший живую воду, после которой все стало иначе, жарче, светлее и правильнее. Хочется горячего пирога на дачной веранде, чтобы холодно и запах осенних листьев, и ароматный чай, и ярко-голубое небо. Хочется с детьми в кафе, у самого окна, аромат корицы, приглушенный свет, смех, прохожие под зонтами. Хочется мест, в которых никогда не бывали те, кого не хочется знать, чтобы не переступали, не заходили, не оставляли своих вещей, не меняли слова, оставив эти места небольшими островками ничем не испорченной памяти. Хочется слышать знакомые голоса и знакомые запахи. Хочется смысла. Хочется Мандельштама вслух. Зеленого чая с чабрецом. Вокзалов и аэропортов. Встреч и проводов. Черновиков и планов. Хавьера и Одри. Ежедневного ожидания писем. Рекламных слоганов на неловком английском. Песен по тысяче раз кряду. И, конечно, хорошего чтива. Ну, вот хоть типа этих писем Камю: «В первую очередь я хочу рассказать вам, какого рода величие движет нами. Тем самым я объясню, в чем заключается мужество, которое восхищает нас, но чуждо вам. Ибо мало заслуги в том, чтобы суметь броситься в огонь, когда к этому готовишься загодя и когда для тебя порыв более естествен, нежели зрелое размышление».

Впервые почти не фотографировал.
Впервые совершенно не хотел возвращаться.
Впервые получил относительно серьезное предложение делать за две тысячи км от Москвы то, что интересно.
Впервые купался в горной реке с двумя своими дочками.
Впервые испек грушевый пирог.
Впервые пил там водку - на жаре, вместе с министром.
Впервые посадил лозу. Посадил, надеясь, что когда-нибудь мои дети будут есть выросший на ней виноград.
Впервые за долгое время нырял с открытыми глазами и, переворачиваясь под водой на спину, смотрел на преломляющиеся солнечные лучи, пытаясь, щурясь от их света, думать о чем-нибудь... Точнее, не думать вовсе хотя бы столько, на сколько получается задерживать дыхание.
Впервые видел прыгающего в волны коня.
Впервые поймал кайф от того, что у меня и дочки совершенно одинаковый вкус. Несмотря на возраст, она просила сулугуни с аджикой и мамалыгу с ткемали.
Впервые осознал, что в бабушкиной мастерской больше не пахнет краской. Запах детства исчез. Но появилось что-то новое.
Впервые понял, как была права одна моя знакомая, уверяющая, что солнце может пахнуть. Опуская лицо к раскаленному песку и камням, я вдыхал его запах.
Впервые осознал, что жизнь может делиться на части, границы между которыми устанавливаются всего за пару дней.
Мне кажется, за две недели всего этого более, чем достаточно.
Остальное - после. Пока нужно собраться с мыслями.

Вот так, в последние, уверен, выходные настоящего лета, подсчитывая, сколько раз за один час сменилась погода, стоя у окна, смотря на уже начавшие желтеть листья, потягивая горячий кофе с корицей на балконе, ощущая прохладу наступающей осени и запах листьев, смешавшийся с ароматом пекущегося в духовке пшеничного хлеба, пытаясь подвести очередные итоги, расставить все по своим местам, что-то планируя и на что-то надеясь, улыбаясь тому, что, наверняка, будет, и грустя от того, что все это может быть не так уж и скоро, а потом, когда, всего через час, уже почти стемнеет, ломать теплый батон руками, слушать, как хрустит его корочка, макать куски в нежно-желтый мед, привезенный откуда-то с гор, и стараться ни о чем не думать, кроме того, что есть здесь и сейчас, но все же ждать то, что может произойти через день, через неделю или через год.
Золотистый домашний хлеб, начинающаяся осень, мед, ветер, теплая кофта, редкие машины, мчащие куда-то за окном, балкон, кофе, вот это ощущение неизвестности и надежды, все это делает жизнь намного лучше, чем она есть на самом деле. Ощущения заменяют реальность, как для многих разговоры о боге заменяют бога. Параллельная реальность, если вы понимаете, о чем я…

Любить место, где ты есть, редкое качество.
""Мимино" почему так люди любят? Потому что там все просто, и самая главная мысль заключается в том, что человек должен быть дома - на своем месте. Раз тебя бог создал в этой деревне, значит, ты там нужен", - говорил мне несколько лет назад Кикабидзе. Черт его знает, прав ли. 
Привязанность  к одному месту. Бывает же, к примеру, вот так - на протяжении всей жизни:








Тут, кстати, авторство - далеко не главное...

- Что ж вы так заспались, ангел мой, - сказал он фамильярно. - Добрые люди уже завтракают.
- Все мечтала! - ответила она бойко, совсем несоответственно всему своему виду.
- О чем же это?
- Мало ли о чем?
- Ой, смотрите! «Так тонут маленькие дети, купаясь летнею порой, чеченец ходит за рекой».
- Вот чеченца-то я и жду! - ответила она с той же веселой бойкостью.
Иван Алексеевич попал, сдается, в точку. Небольшой фрагмент из "Темных аллей", прочитанный в эти выходные (вечер, собственного приготовления пирог с картошкой и сыром, кресло, комары, балкон, обязательные березы, дача, Бунин) еще раз подтвердил существующее: женщины постоянны в своих пристрастиях (пользуясь случаем, хочу передать привет Ванессе Редгрейв и Ахмеду Закаеву), что стоит учесть рекламщикам. В ряд к младенцам и домашним животным, вызывающим непременный интерес той части аудитории, которая считает себя слабым полом, стоило бы добавить еще одну позицию. Вопрос лишь в том, что рекламировать с ее помощью.

Доктор Лайтман из «Теории лжи» уверен: среднестатистический человек врет три раза за десять минут разговора, то есть восемнадцать раз за час, то есть 144 раза за стандартный рабочий день, что, конечно, впечатляет.
Вы врете, я вру, все врут, что утверждал и еще один доктор на букву Х.
С докторами спорить глупо, хотя, конечно, интересно подсчитать, сколько раз в час я вру на самом деле. А вы?
Бороться с этим бесполезно. Давно уже ясно: слушать правду никто не хочет. А некоторую правду никто не желает знать.
Соврите мне что-нибудь приятное, только так, чтобы не подергивался рот, подбородок, плечо и не раздувались крылья носа. Все это – признаки откровенного вранья, а то и гнева, как уверяет все тот же Лайтман.
А потом и я вам приятное совру.

Что нужно сделать, что осуществились все мечты?
Перестать мечтать.
Мечтать мы начинаем, едва появившись на свет. Сначала – все об одном: грудном молоке и хлебе насущном, после – уже разделившись по половому признаку. Девочки мечтают разнообразно и бурно: о новой Барби, алых парусах, принце на белом коне, беззубом донжуане из средней группы детского сада, старшем брате и заднице Дженифер Лопез. Однако мечтать у мальчиков получается куда как красивее. Не размениваясь на финтифлюшки и рюшечки, они сразу же страждут о дорогих машинах, карьере рок-звезды и той же заднице Дженифер Лопез, но не для себя, а по соседству с собой, чтобы ущипнуть на глазах у бывших подружек и уйти прочь с видом победителя.
Каждый вечер, выпив стакан теплого молока и пожелав маме спокойной ночи, мальчики и девочки представляют себе все эти задницы, машины, принцев, накладные ногти, могучие бицепсы, толпы поклонников и поклонниц и огромные деньжищи как наглядное воплощение взрослой жизни.
Однако повзрослев, продолжаем мечтать.
Теперь я с улыбкой вспоминаю, как лет двадцать назад, запершись в ванной, до блеска натирал лицо какой-то вонючей жидкостью от угрей. Я шептал, что делаю это для нее. Но мечты об этой девочке с тонкими косичками исчезли куда раньше, чем красные пятна на моей физиономии.
На кой черт она была мне нужна?
Но это я понимаю теперь. Тогда все эти мысли изрядно портили мне жизнь.
Значение мечты и надежды сильно переоценивают. Именно они отравляют существование, низводя самые лучшие земные удовольствия и самые сильные страдания до позорного статуса «еще одного шажка на пути к мечте».
К последней, кстати, еще и часто пристегивают прилагательное «недостижимая».
- А вот у тебя какая мечта, Базин? – спрашивал непутевый герой чудесного фильма «Курьер».
- Пальто купить.
- На тебе мое и мечтай о чем-нибудь великом.
В пальто, по крайней мере, можно ходить. Но что, скажи мне, делать с этими великими устремлениями, сложенными, к тому же, словно те самые яйца, в одну корзину под названием голова?
( Read more )

Тут уже это было: я с девушкой встретился, про что и написал, а потом меня клеймили, типа, «у-у-у, встал при исполнении». А все потому, что не указал, что девушка – дура, зато отметил, что красивая и трусы у нее розовые.
Теперь буду все время писать: если красивая и с трусами, значит дура. Вот если б страшная, тогда другое дело.
На днях встречался еще с одной. Трусов не видел, но – симпатичная. Значит, если и не дура, то дурочка точно. Милая, но дурочка. Черт, как же мало в природе совершенства!


Фото: Марина Конищева

Вот вам избранное:
- Знаешь, чем мне нравится Кристина? А отличие от Эмми Уайнхауз или Линдси Лохан она не развязаная, а просто свободная. Она не переступает черту. Ну, ходит Агилера по дому голая. Почему бы и нет? Многие из нас это делают, просто не все признаются.
- Людям кажется, что если ты красивая, у тебя должно быть много богатых поклонников. Всем трудно поверить, что я живу в маленькой квартире и езжу на не самой дорогой машине. Хотя, я не жалуюсь. У меня прекрасная девчачья квартирка с розовыми стенами и белыми шторками.
- Быть звездой очень приятно. И очень ответственно. Уже нельзя себе многое позволить. Например, ходить с трусами на голове. Шутка…

ЗЫ: только не спрашивайте, зачем я пошел к Вике Дайнеко.

Для начала – история, без которой тут никак не обойтись, случившаяся накануне юбилея газеты, в которой я в те времена работал. Все начиналось чинно и благородно. Много лет назад эта самая газета прогремела на весь СССР громкой статьей под не менее громким заголовком «Рагу из Синей птицы». Кто не в курсе, рассказываю: статья эта посвящалась разоблачению творчества Андрея Макаревича и стала причиной больших проблем для всего коллектива «Машины времени». И вот – на носу юбилей издания. Замглавного дает задание сотруднику отдела культуры: дозвонись, мол, до Макаревича, скажи, что прилюдно попросим прощения за ошибки прошлого, и попроси спеть на празднике газеты, что станет прекрасной иллюстрацией примирения самой многотиражной газеты и самого популярного коллектива. Сотрудник звонит. Макаревич вежливо отказывается. Замглавного бьет копытом и звереет: «Ты, трам-пам-пам, не умеешь говорить с людьми! Сейчас я тебе покажу, как надо!» И в присутствии журналиста набирает номер Андрея Вадимовича.
- Андрей Вадимович? Вас беспокоит заместитель главного редактора газеты «Комсомольская правда» Игорь… Что?.. Как на хуй?!
Вот, собственно, и все. «Машины времени» на празднике, как вы уже догадались, не было. Обошлись Бюль-Бюль Оглы и Муслимом Магомаевым.
( К чему это я? )

Она встречает меня в своей квартире и, пока фотограф готовится к съемке, присматриваясь, изучая углы и выискивая подходящие ракурсы среди всех этих белых стен, темно-коричневых кожаных диванов, блестящей на солнце отполированной кухни, декадентских подушечек с обнаженными черно-белыми прелестницами, забитого до отказа пестрыми платьями гардероба, коридора с лепниной и картин, написанных хозяйкой в часы досуга крупными мазками и яркими красками, я лихорадочно думаю о первом вопросе. Я еще не знаю, о чем именно говорить. А, пока составляю в уме слова, она ходит вокруг да около, смущая меня всем своим видом, коротеньким черным платьем, позволяющем любоваться и стройными загорелыми ногами, и красивой грудью, и длинной шеей, и даже тем, что скрыто тонкой и явно не дешевой тканью. Волосы слегка растрепаны. На лице – ни капли макияжа: «Ничего, что я не накрасилась? Сейчас же утро. Сфотографируйте меня так, пусть все увидят, что и без грима у меня все отлично».
Я и сам вижу, что все лучше некуда. Все куда лучше, чем у меня, потому что сорокаминутная прогулка до ее дома по солнцу от Университета до Мичуринского вымотала меня, почище любого тренажера. Я опаздывал, ее помощница то и дело набирала мой номер: «Ты далеко? Мы ждем. Алена уже давно проснулась». И это в десять утра, когда все богемные куколки видят только лишь второй сон из пятнадцати. «Я ложусь не позже полуночи, - говорит мне Алена спустя полчаса, в перерывах между указаниями фотографу, трепкой кота Кокоса, некогда подаренного ей Собчак под видом девочки, а после обнаружения обмана нещадно кастрированного. – А просыпаюсь в восемь. Мне нравится вставать в такую рань. Успеваю переделать кучу дел».
Пытаясь не пялиться на ее декольте, я вспоминаю, что она и правда этакий человек-мотор, прославившийся благодаря спорному телепроекту и еще более спорному роману, вспыхнувшему на нем, покинувший шоу уже пару лет назад, промелькнувший везде, где это нужно, не приевшийся, спевший пару песен с весьма популярной группой, ведущий собственное интернет-шоу, выходящий на подиум, смело рассуждающий обо всем, включая собственные связи, сексуальные пристрастия и Генри Миллера, получивший журналистское образование, снявшийся для «Плейбоя» и кучи других журналов и уже перетащивший из Тюмени в Москву всех своих родственников. Неплохо для двадцати восьми.
( читать дальше )

Накрашенные, словно в последний путь, юные и красивые, старики и старухи, выцветшие платочки, палочки в руках, кто-то в обтягивающих аппетитную попку джинсах, пьяненькие, бутылки пива, дети в маечках, на велосипедах, роликах, читающие, разговаривающие, о чем-то спорящие, все на лавочках вокруг фонтана («Черт, ночью в нем снова купались бомжи!» - восклицает квадратная женщина с красным лицом и в оранжевом жилете), велосипедисты, мчащиеся через двор в Лосиный остров, несущаяся из припаркованных машин музыка. Все напоминает калейдоскоп, этакую иллюстрацию приближающегося лета, все подвижно, изменчиво, блестяще, как бьющая вверх вода, падающая на двух серебристых медведей. Глаз цепляется только за них, за полупрозрачную радугу, потому что к вечеру, и это очевидно, исчезнет все, кроме этого самого фонтана. Впрочем, нет. Возможно останется еще и Саша.
«Т-а-а-а-щ-е-е-е» - произносит он время от времени, перебивая этим то ли словом, то ли бессмысленным набором букв, словно запятой, свою плохо артикулированную, но довольно стройную речь.
( дальше... )