Рецепы значат куда меньше. Главное, представить, какой у этого будет вкус, все подготовить, а после начинать. Получилось отлично, ей-богу. Мясо с тимьяном, лимоном, оливковым маслом, острым стручковым перцем и чесноком, а по дороге с работы еще бутылка Божоле. Если не с кем говорить, почему бы не выпить?
- Ты не хочешь открыть тут кафе? - спрашивали в сентябре абхазские соседки, которых я потчевал солянкой, баклажанами и - впервые на их памяти - салатом, заправленным лаймом и зеленым базиликом.
Нет, не хочу.
Хочу, чтобы угощали меня. И еще чего-то хочу.
Но пока - пока дочки захотели переночевать у бабушки - половина бутылки вина, Pink Martini, горячее мясо и какие-то обрывки рифмующихся строк в голове.

...все так и будет течь, это не страшно. По сути, зима уже случилась. За последние три дня у меня было почти все, что требуется от этого времени года:
- я ел булку с огромным количеством корицы;
- я был в лесу, где играл с дочками в снежки;
- а после ел вместе с ними собственного приготовления блины с клубничным вареньем;
- я читал книгу, от которой стало уютно и куда понятнее:
"- Я знаю одну планету, там живет такой господин с багровым лицом. Он за всю свою жизнь ни разу не понюхал цветка. Ни разу не поглядел на звезду. Он никогда никого не любил. И никогда ничего не делал. Он занят только одним: он складывает цифры. И с утра до ночи твердит одно: "Я человек серьезный! Я человек серьезный!" - совсем как ты. И прямо раздувается от гордости. А на самом деле он не человек. Он гриб";
- да, еще я едва не купил лося.

Иногда приятно самому себе выносить мозг.
Утром - старенький "Дополнительный 38-й" погромче, кофе погорячее и тому подобное.
Нельзя все перекладывать на чужие плечи и языки.

В 1857 году полный еще не выветрившегося юношеского задора 29-летний граф Лев Николаевич Толстой писал 39-летнему Ивану Сергеевичу Тургеневу о том, как, на его взгляд, выглядят «души прекрасные порывы»: «Тем-то и хорош человек, что иногда никак не ожидаешь того, что от него бывает, и старая кляча, иногда, закусит удила и понесет и припердывает, так и мой теперешний дух есть неожиданное и странное, но искреннее припердывание».
Очень образно.
Впрочем, вы и сами знаете, как это иногда бывает: накатит вдруг что-то, и несешься, сломя голову, и, жизнеутверждающе и искренне припердывая, совершаешь маленькие безумства, которыми после сам же и восхищаешься, если, конечно, не мучаешься от чувства стыда. Или же, пока не накатило, все ждешь, ждешь некоего знака, надеясь: должен же бог когда-нибудь и вам дать святейший поджопник, дабы придать необходимое ускорение.
Ожидание не оправдываются никогда. Не оправдываются хотя бы по той простой причине, что богу решительно безразличны и вы, а ваша задница, да и вообще, по моим наблюдениям, он – достаточно ленивый парень.
Потратив меньше недели на сотворение мира, всевышний до сих пор потчует на лаврах, словно Емеля на печи. А потому поджопники, которые нам, порой, столь необходимы, мы получаем совсем из иных палестин.
Удар по мягкому месту из раза в раз мужчина получает не от Яхве, Будды, Аллаха или всей Святой Троицы вместе взятой, а от обладательницы длинной ножки с аккуратненькими ноготками и нежнейшей кожей.
Женские поджопники разнообразны необычайно. Вот что нужно было классифицировать седобородым академикам и тщеславным младшим научным сотрудникам! Едва оторвавшись от мониторов и прикоснувшись к реальной жизни, они тут же увидели бы все богатство выбора и форм женских тумаков.
Не давая нам соскучиться, барышни: изменяют, бросают, делают себе карьеру, зарабатывают больше нас, уходят к другим, окружают себя поклонниками, одаривают нас холодным взглядом, отказываются ложиться с нами в постель, выглядят лучше с каждым днем, изображают пренебрежение, объясняются в любви, с восхищением вспоминают старых бойфрендов и даже цитируют Вирджинию Вулф, у которой что ни мужик – то сволочь и душитель женской свободы.
Конечно, с ответом не заржавеет. «Настоящему мужчине всегда есть, что сказать» - с важным видом произносил один из персонажей «Человека с бульвара Капуцинов».
Но, знаете, почему нам всем так не хватает воздуха? Потому что, сказав, большинство все же закусит удила и понесет, искренне припердывая от тоски, от боли и от восторга.
Куда понесет?
Это уже совсем иной вопрос…

С началом рабочей недели вас!

«Люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения» - изрек когда-то Пушкин. И был, безусловно, прав.
С тех пор много что изменилось, но жизнь по-прежнему делит людей на два лагеря – тех, кто, словно кропотливый садовник, выращивает цветы для своего прошлого, и тех, чье будущее полно самых радужных надежд. Одно лишь настоящее так и осталось предметом всеобщего недовольства.
Жить сегодняшним днем – эта фраза давно уже стала синонимом легкомысленности и бессмысленного бытия.
Почему мы так не любим настоящее?
Ненавидеть сегодняшний день. Именно с этого и начинались всегда явления, венцом которых в обязательном порядке становилось разрушение – от мировых войн до супружеских разводов с непременными взаимными обвинениями и битьем посуды. Недовольны своим настоящим все – мальчики, разлившие жидкость для мыльных пузырей, юноши, страдающие от ночных поллюций и неразделенной любви, мужчины, недовольные своей зарплатой, не слишком бойким членом и положением в обществе, старики, замученные подагрой, недержанием и первыми признаками Альцгеймера. Даже за пять минут до того, как отдать концы, человек и не думает хотя бы попытаться насладиться последними мгновениями своего бытия, каким бы сладостным оно не было. Боже упаси! Как можно! Это же дурной тон!
Куда как правильнее и кинематографичнее произнести, закатив глаза, немеющими губами: «Да пошли вы…» Даже если рядом в этот момент нет ни одной живой души.
Ненавидеть этот день и этот час стало модной фишкой последних сезонов, причем куда более крутой, чем джинсы Paul Smith, джемперы Ralph Lauren и трусы Grigioperla.
Газеты полны историй о славном прошлом, святых и давно покойных старцах и убеленных сединами кинозвездах, предающихся ностальгическим воспоминаниям. Кинотеатры в режиме нон-стоп крутят поделки о делах давно минувших дней, где Пушкин ищет убийцу, Петр Мамонов безобразничает в роли Ивана Грозного, а польские оккупанты отрезают нефритовые стержни казакам в "Тарасе Бульбе".
Мы брюзжим и читаем, и смотрим, и совсем не думаем о том, что те, кто жил когда-то, вообще-то были отвязными жизнелюбами.
Ах, Толстой! Ах, Чехов! Ах, Пушкин! Ах, этот сладостный привкус старины - не то, что прогорклый вкус вот этого, сегодняшнего дня.
Однако Пушкин зажигал так, что мало не покажется. Ловя карасей под Полтавой или пользуя проститутку на Дальнем Востоке Антон Палыч умел, в отличие от нас, наслаждаться мгновеньем, о котором совершенно точно не думал с высока. Он просто получал удовольствие от сиюминутности. Что, кажется, мы совершенно разучились делать.
Куда там! Нам ведь надо украшать прошлое и думать о будущем, созидая в воображении картинки собственной крутизны или упиваясь собственной когда-то-непонятостью.
Исключения случаются, но они лишь подтверждают правило.

Мы лежали, практически прижавшись друг к другу: я, он и его подруга.
Я мог бы встать и уйти, но во мне боролись лень и любопытство, а потому я просто повернулся к ним спиной, чувствуя их малейшее движение и слыша все произнесенные шепотом слова. Сами понимаете, в крошечной одноместной палатке трем оболтусам разойтись не так-то легко.
Я слышал, как они зашевелились, слышал, как она попросила его лечь на спину, слышал, как, уйдя с головой под одеяло, она начала издавать характерные звуки и тяжело дышать – явно через нос. Ну а, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений в том, что происходит, ее задница легко и ритмично касалась моей руки.
Нет, уйти было решительно невозможно, но я сейчас не об этом. Я о том, что мы были по-настоящему близки. Рядом с чужим такое ведь вытворять не станешь, правда?
Мы были близки настолько, что, спустя какое-то время, он попросил меня быть свидетелем на их свадьбе. Конечно же, я согласился. А как иначе! Он ведь был моим другом, а к мужской дружбе я относился весьма серьезно.
Это ведь серьезно, правда? Что может быть круче настоящей мужской дружбы!
Мне казалось: я постарею, стану дряхлым и седым, возможно даже, у меня вырастет живот и бородавка на носу, и меня, конечно, ни за что не будут любить женщины. Мне казалось: далеко не факт, что мне понадобится стакан воды, но вот перекинуться парой-тройкой слов захочется наверняка, а еще (под эти слова) пропустить стаканчик виски со льдом и выкурить сигарету, а делать это одному – глупо до невозможности и совершенно не в кайф. Мне казалось: как здорово, что у меня есть настоящий друг, потому что друзья, особенно настоящие, это ведь до самой смерти, и им наплевать на бородавки, животы и даже обязательное в старости занудство.
…Та свадьба так и не состоялась: она ушла к другому, с которым крутила уже давно. Я, как мог, пытался его успокоить, говорил какие-то слова, но добился лишь того, что он перестал со мной общаться.
Я ждал его звонка месяца три. Я звонил ему сам. Я звал его в гости. Но слышал в ответ что-то невнятное. Через год он сказал: «Я хочу отрезать всю прошлую жизнь». Через полтора произнес: «Я взял себе новую фамилию. Не матери, и не отца. Просто выдумал совершенно новую фамилию и изменил все свои документы. Теперь я – другой человек».
Вам это кажется смешным? Но это правда. Он действительно стал другим человеком, отрезав от себя все, что связывало его с прошлым. В том числе, и меня. И я остался один на один не только с мыслями о своей печальной старости, но и об оплеванной юности. Мне казалось, что меня променяли на бабу. Точнее, на фантом ушедшей никчемной бабы, единственными достоинствами которой было, возможно, лишь отсутствие комплексов и умение делать хороший минет в походных условиях.
Я подумал: а как же большая мужская дружба? Я был ошеломлен, но я все еще продолжал верить в нее, ведь у меня было еще двое друзей…
Будучи сильно навеселе, однажды ночью я застал своего второго друга, взасос целующего… уже давно не важно кого. «Friends Will Be Friends», - пропел он мне чуть позже слова известной песни. Он ведь был не только моим другом, но еще и музыкантом!
Наверное, я должен был дать ему по роже. Но я не смог. Шок был таким сильным, что я, не произнеся ни слова, просто ушел.
С тех пор я его не видел.
Уже тогда я перестал думать о мужской дружбе, как о чем-то непоколебимом.
Я вывел наивную формулу: она возможно лишь там, где нет женщин, но я был уверен: никогда и не при каких обстоятельствах женщины не заставят меня отказаться от друга…
Того, третьего, я увидел однажды стоящим на коленях. Здоровенный детина, только что вернувшийся из армии, косая сажень в плечах, балагур и жизнелюб, он, согнувшись, словно мусульманин на килиме, завязывал шнурки своей подруге. Зная о нашей дружбе, она специально попросила его сделать это при мне. В тот момент я не видел его лица, но его уши пылали так, что не оставалось сомнений: ему стыдно. Идиот, он любил ее, эту дуру, глядящую на меня с ухмылкой победителя: мол, смотри, я его сделала.
Она действительно сделала это.
Впервые в жизни я отказался от друга сам. От последнего друга из времен моей юности…
С тех пор мужская дружба перестала быть для меня чем-то волнующим и необходимым. Осталась лишь ностальгия. Я вспоминаю своих друзей, количество поглощенного спиртного, песни под гитару, разговоры по душам и говорю про себя: «Идите на хуй, ребята! В жизни есть нечто куда более важное, чем наша сраная, мать ее, дружба».
Я и правда так думаю, за что безмерно благодарен женщинам.

Несмотря на многочисленных родственников, частенько заполнявших дом моих родителей, одиночество - вот одно из тех чувств, которое я довольно часто ощущал в детстве. Мне нравилось пробовать его на вкус. Нравилось смотреть на чаек, неловко перепрыгивающих с камня на камень, наблюдать за каплями дождя, стекающими по оконному стеклу, вдыхать запах краски в пустой мастерской, взглядом заставлять море менять свой цвет (иногда на это уходило довольно много времени), а то и вовсе воображать себя вождем далекого индейского племени - гордым, молчаливым и бесстрастным. "Монтигома Ястребиный коготь - вождь непобедимых". Брав темперу, я выводил на лице замысловатые  пестрые орнаменты, а за ухо втыкал перо вороны.
Мне не хотелось ритуальных танцев, битв с ирокезами, массовых жертвоприношений. В своих мечтах я сидел на вершине холма и наблюдал за полетом облаков.
Мне нравилось это состояние, хотя природа одиночества волновала меня в последнюю очередь.
«Есть два вида одиночества. Для одного одиночество - это бегство больного, для другого - бегство от больных» -  писал за много лет до этого Ницше. Я был болен? Или бежал от больных? 
Я не знаю ответа до сих пор. Как и не знаю другого: отчего одиночество так притягательно для прочих? Например, для писателей.
От меланхоличного «Сто лет одиночества» до эротизированного «Одиночества в Сети» прошло достаточное количество лет, однако ж забавно: несмотря на разницу во времени и в географических точках, одиночество по-прежнему вставляет не только литераторов, но и тех, кто их читает.
С последними понятно: для них эта тема – всего лишь очередной аттракцион для подсознания.
С писателями же все куда более запутанно. Выбирая одиночество единственной возможной для себя формой существования, сознательно отрезая от себя людей, строя «башни из слоновой кости», рассорившись со всеми своими близкими, как какой Сол Беллоу, уединившись посредь леса, как Селлинджер, затерроризировав родных, как Толстой, послав куда подальше единственную любившую его женщину, как Чехов, исходя желчью, словно Набоков, они, меж тем, это же самое одиночество пытаются распять в собственных книгах.
Гоп! – и Орхан Памук в одном из интервью откровенничает, словно бы оправдывая себя:
«…Хотя я вырос в большой семье и меня всегда учили уважать и воспринимать общество, в котором я живу, с годами я стал испытывать потребность оторваться от него. Есть у меня в характере какая-то тяга к самоуничтожению, и в моменты гнева или в приступе ярости я делаю вещи, которые лишают меня радости общения с приятной компанией. Я довольно рано понял, что общество убивает мое воображение, способность фантазировать. Мне необходима боль одиночества, чтобы заставить работать мое воображение. И тогда я счастлив. Но через какое-то время я начинаю тосковать по общению, мне его не хватает. Роман «Стамбул» стал причиной разрыва отношений с матерью – мы с ней больше не видимся. И конечно, я вряд ли встречусь с братом».
Гоп! – и вот уже Рюноскэ Акутагава в рассказе «Ад одиночества» сгущает краски до апокалиптического оттенка:
- Согласно буддийским верованиям, существуют различные круги ада. Но, в общем, ад можно разделить на три круга: дальний ад, ближний ад и ад одиночества. Помните слова: "Под тем миром, где обитает все живое, на пятьсот ри простирается ад"? Значит, еще издревле люди верили, что ад - преисподняя. И только один из кругов этого ада - ад одиночества - неожиданно возникает в воздушных сферах над горами, полями и лесами. Другими словами, то, что окружает человека, может в мгновение ока превратиться для него в ад мук и страданий. Несколько лет назад я попал в такой ад. Ничто не привлекает меня надолго. Вот почему я постоянно жажду перемен. Но все равно от ада мне не спастись. Если же не менять того, что меня окружает, будет еще горше. Так я и живу, пытаясь в бесконечных переменах забыть горечь следующих чередой дней. Если же и это окажется мне не под силу, останется одно - умереть. Раньше, хотя я и жил этой горестной жизнью, смерть мне была ненавистна. Теперь же...

Кокетство ли это все? Невозможность изменить свою жизнь? Природа творчества? Да и вообще: возможно ли существование писателя без одиночества?